Богословие

Ньюман, Леверинг и я

Опубликовано: 18 октября, 2023
Всего просмотров: 👁 1 просмотр
Рейтинг читателей:
0
(0)
Время прочтения: 14 мин.
Переводы: English

«Стоило подумать, что я вышел, как меня тут же потащили назад»
Майкл Корлеоне

Прежде всего, позвольте заметить, что я вовсе не собираюсь защищать собственную ортодоксию. Любой желающий может поставить ее под вопрос — я возражать не буду. Мне уже давно не интересно, кем — православным или еретиком меня считают другие, какой, якобы данной им властью, они выносят подобные суждения, и признаться, я был бы крайне рад, если бы охранителям, бичующим мое «неправославие», стало от их этого легче. Во многих случаях я воспринимаю подобные обличения как награду. Единственное о чем я бы просил: если уж меня подозревают в ереси, пусть это будет за мои убеждения, а не за что-то иное. Признаться, мне всегда было жаль Джордано Бруно — из-за того, что его убили друзья. Так происходит и поныне, но потому, что друзья так и не просекли, что у них нашлись бы куда более весомые поводы для обвинений, если бы они действительно поняли его идеи. Но не смею сравнивать себя с великим Бруно…

Честно говоря, у меня нет причин жаловаться на то, как воспринимают мои книги недоброжелательные критики (единственное исключение — That All Shall Be Saved, но тут, я думаю, все дело в зыбкости темы). В большинстве случаев противники моих взглядов, те, кто возражает против них, более или менее точно понимают, что я хотел сказать. Разумеется, одни читатели более догадливы, чем другие, есть и те, до кого не все доходит, но лишь немногие понимают меня неправильно от начала и до конца. Так случилось и с недавно вышедшей книгой Tradition and Apocalypse; если не считать одной, вполне предсказуемо абсурдной рецензии в First Things, автор которой умудрился переврать все настолько, что ее можно бы счесть, скорее, злой карикатурой на книгу, все остальные, выходившие до недавнего времени отклики — положительные, отрицательные, нейтральные — вполне точно воспроизводили мои идеи. Однако недавно я прочитал в издаваемом Университетом Нотр Дам Church Life Journal небольшой текст , и узнал из него, что Мэтью Леверинг в своей новой книге о Джоне Генри Ньюмене полемизирует с моими аргументами, но при этом настолько причудливо сплетает их с беспокоящими его, но не свойственными мне представлениями, что от моих идей почти ничего не остается.

Что ж, это не удивительно. Я довольно давно знаком с Леверингом и догадываюсь, что он может сказать по некоторым поводам. Но право же, я не тот человек, которого ему стоило бы выбрать в идейные противники. Леверинг крайне обеспокоен тем, что в современной католической мысли не прекращается борьба между тем, что он считает подлинным, верным «ортодоксии» пониманием вероучительного авторитета и тем, что он клеймит как «либерализм». Под первым подразумевается убежданность в существовании некоего «хранилища» догматических идей, которые в безукоризненной последовательности развертывались в течение столетий и тут же «затвердевали», образуя несомненное, понятное всякому уму, раз и навсегда сформулированное дескриптивное знание; в понятие «либерализм» он умещает разнообразнейшие, несхожие друг с другом, богословские позиции, и описывает их так, будто никакого различия между ними нет (например, по его мнению Луази и Ранер одинаково понимают вероучительный авторитет, что попросту неверно). Более того, создается впечатление, будто для него, применительно к данной проблематике, иных категорий не существует. Я этого принять никак не могу. Мои рассуждения в Tradition and Apocalypse полностью противоположны отдельным крайностям, но создается впечатление, что Леверинг не знает, как к чему их отнести.

Вероятно, я мог бы облегчить ему задачу. Надо признать, что моя книга была попыткой осторожно подступиться к трудноразрешимому вопросу, над которым богословие бьется с тех пор, как его поставил — и неверно разрешил Ньюмен. Речь идет о противоречии между укоренившимся в церковном создании, «институциональным» представлением о том, что догматические определения, выражающие раз и навсегда признанную ортодоксию в новых, более внятных формулировках, закрепляют и подтверждают ее, и, с другой стороны, неопровержимыми историческими свидетельствами о том, что многие из таких, казалось бы, бесспорных, суждений, были, судя по их догматической и богословской предыстории, скорее, понятийными искажениями, нежели плодами органического развития. Сложность осторожных рассуждений состоит в том, что примерно половине читателей, особенно тем, кто предпочитает исчерпывающие выводы, исключащие необходимость дальнейших размышлений, они могут показаться чрезмерно осторожными. Ньюмен пытался разрешить это противоречие следующим образом: он искренне признавал, что вероучение развивается (иначе говоря, может меняться), и вместе с тем, ему было важно выработать критерии правомочности (или неправомочности) тех или иным изменений. Однако, как я стараюсь доказать в своей книге, предложенные им критерии безнадежно узки и непоследовательны (вряд ли я первый, кто это заметил); это происходит отчасти потому, что он слишком увяз в историцизме, который сам же пытается отбросить. На всякий случай скажу, что на мой взгляд, было бы гораздо лучше, если бы он рассуждал в аристотелевском ключе и сосредоточился на «конечной причине» (или, говоря языком нашего ремесла, эсхатологии).

(Кроме того, на мой взгляд, более изощренные рассуждения Блоделя о последовательности и цельности традиции столь же неверны — не столько в силу их ограниченности, сколько потому, что они, скажем так, «маятникообразны», диалектически колеблются между историей и свидетельством опыта таким образом, что остановить этот «вечный маятник» может только безоговорочное признание безошибочности вероучительного «магистериума». Это, на мой взгляд, тоже ошибка. Невозможно доказать ценность авторитета одним лишь утверждением о том, что признание авторитета есть непреложное условие всякого вопрошания).

И все же, в ложных истолкованиях моих идей я, скорее, склонен обвинять Леверинга, чем собственную невнятность, по той простой причине, что он не только выдергивает из контекста цитаты, но, как правило, приписывает мне утверждения, решительно противоречащие моим словам. Происходит это потому, что он вовлекает мою книгу в свою давнюю полемику и, как следствие, приспосабливает мои тезисы к тому, что со всей очевидностью не входит в ее предмет. Например, он пишет, будто я доказываю, что рассуждения Ньюмана о развитии вероучения — не более чем «попытка выдать желаемое за действительное в угоду церковному консерватизму». Но ничего подобного я определенно не утверждал; напротив, я воздавал должное отваге, проницательности и прямоте, с какой Ньюмен рассуждал о догматическом развитии поскольку для него было очевидно, что любое «окукливание» в консерватизме — глупость на фоне тех радикальных вопросов, какие ставило современное ему, прежде всего, немецкое богословие. Я всего лишь пытался сказать, что его искренние попытки ответить на эти вопросы ни к чему не привели.

Более странно, что Леверинг приписывает мне следующее суждение: «в действительности, такого развития вероучительных принципов, какое Ньюмен противопоставляет догматическим искажениям, не существует». Не могу представить, как можно придти к такому поистине дикому выводу, если об «искажениях» я в своей книге не говорю вообще, хотя настойчиво отстаиваю целостность и безупречность Никейского символа веры. В связи с ним Леверинг добросовестно приводит мои слова о том, что «исторические документы не дают никаких свидетельств в пользу или, наоборот, против истинности или ложности любого вероучительного синтеза»; он считает их пагубным утверждением, хотя это не более, чем констатация очевидного факта об относящихся к полемикам исторических документах, а также более общей данности всех попыток «чисто исторически» реконструировать историю догмата. Как можно было заметить, этим утверждением я не перечеркиваю никейскую позицию, и, тем более, не пытаюсь ее обесценить. Я всего лишь хотел показать, что подобные реконструкции никогда не следует считать единственным и первостепенным свидетельством истинности или ложности. Если о чем и говорит на самом деле история Никейского собора, то лишь о том, что все определения, которые он принял, в том числе, например, невозможная прежде формула homoousios, имеют под собой куда более прочное основание, в отличие от тезисов, какими защищала свои взгляды «антиникейская партия», явно превосходящих по численности аргументы, в конце концов, победивших сторонников никейской позиции. Она основывалась не просто на некоей безукоризненной традиции, унаследованной из прошлого, но, напротив, на принятом Отцами собора, богословски последовательном представлении о том, что во Христе трансцедентный Бог воистину стал человеком, чтобы люди могли соучаствовать в его бытии — фундаментальное утверждение, следующее только из признания Божества Сына. В свете этого представления они смогли критически переосмыслить прошлые утверждения, заново продумать и сохранить многое из того, что до сих пор считалось «темным», маргинальным и, напротив, вытеснить на периферию то, что прежде казалось сердцевиной христианского исповедания. Честно говоря, я не уверен, что в этих суждениях можно углядеть какой-то особый «либерализм», даже в том беспредельно размытом смысле этого понятия, какой ближе Леверингу.

Более того, по неведомой причине Леверинг корит меня за следующее суждение: «Было бы глупо… полагать, что можно предусмотреть или предвидеть формы, какие может принять традиция, “аккорды”, какие она может построить, открытия, какие она может совершить, как внутри самой себя, так и вовне». Для него признать подобное означало бы допустить, что, говоря его словами «все, как нам кажется, открытое нам по вере (т.е., переданное и принятое традицией) в любой миг можно изменить». Это чудовищно неправомерный, крайне поспешный вывод. Бесспорно, церковное толкование вероучения, предельно кратко сформулированного по вполне оправданным причинам, может подсказывать новые пути богословия, новые способы выражения метафизического содержания и духовного опыта, какие невозможно предвидеть. В конце концов, именно это происходило в течение всей истории. Например, нынешнее католичество, которому столь глубоко привержен Леверинг, было бы, по большей части, непонятно его единоверцам, жившим, скажем, до XVI века и тем более, «отцам по вере», жившим до IX столетия, а разнообразные христиане апостольских времен сочли бы, что это какая-то совсем другая вера и единодушно объявили бы ее ересью. По той же логике вероучительные принципы, которые веками провозглашала Церковь, далеко не так конкретно и строго определены, как это представляет себе Леверинг. Например, из халкидонской христологии смогли вырасти совсем не похожие друг на друга богословские системы Максима Исповедника, Дунса Скотта, Аквината, Кальвина и Лютера именно потому что она довольно свободно сформулирована и, следовательно, может служить плодотворной почвой для мысли. Это вовсе не означает, что «все в любой мог можно изменить», нет, не означает, что на протяжении столетий представления христиан об их вере то и дело менялись, и будут неизбежно будут меняться в будущем. Ньюмен это тоже понимал.

Признаю, Леверинг прав, идеи, которые я обосновать в своей книге, совпадает с суждением Луази: «Иисус проповедовал Царство, но пришла Церковь»; прав он и в том, что, по моим наблюдениям, «зачастую Церковь представала почти карикатурой на самое себя, разделенная, несла раскол и распри». Однако совершенно так же думает бессчетное множество правоверных католиков — церковных историков и библеистов, любой, кто по-настоящему изучает Новый Завет и церковно-исторические документы. Тем не менее, Леверинг словно не видит, что, признавая неблаговидную реальность, я отвечаю на ее вопросы совершенно не так, как это делает Луази.

Но как бы там ни было, для Леверинга налицо вопиющие к небу доказательства моего «либерализма» (что бы под этим ни понималось) Более того, я осуждаю себя словами своих уст.

По мнению Харта, пишет он, традиция «это постоянное творческое воссоздание обетования, исполнение и предельный смысл которого еще не явлен. Таким образом, традиция должна мыслиться как сокрытая в истории тайна, искупительное обоснование». Харт предостерегает против соблазна тайком, через заднеее крыльцо, протащить в богословие ньюменовскую идею вероучительной преемственности. Он доказывает, что здоровая Традиция возможно лишь в той мере, в какой вера способна прозревать апокалиптический горизонт будущего, когда откроется предельный смысл традиции, и отвергать любые попытки свести полноту откровения к каким-либо вероучительным формулировкам, появляющимся на том или ином этапе догматического развития».

Слова о традиции — мои, это правда, а вот комментарии к ним никакого отношения ко мне не имеют, они даже косвенно не связаны с тем, о чем говорится в моей книге. На самом деле, этот фрагмент никак не может задеть тех, кто не принимает скупые, открытые формулировки, скажем, Халкидонского символа, за окончательное откровение обо всех тайнах Царства Божия. Тем более, я не говорю ничего, даже отдаленно напоминающее суждения, которые мне вменяет в вину Леверинг:

«Таким образом, получается что только эсхатологическая перспектива утверждает онтологическую ценность и непреложность торжественно возвещенных Церковью вероучительных истин. Упреждая такое прочтение, Харт утверждает, что догматические «вероопределения» — не более, чем «тусклые прообразы», направляющие ум к эсхатону, когда все наконец откроется, а до этого, в принципе, любое определение может быть пересмотрено, перевернуто, если, конечно, это не размывает нашего доверия к церковному учению о Царстве».

Это просто чушь (простите мою резкость). Разумеется, я ничего не говорю о пересмотре или перевороте вероучения; все, что меня интересует — возможность в будущем глубже понять смыслы вполне легитимного развития догматов, а вовсе не их якобы «удобопревратность». На самом деле, я об этом даже не думал, у моей книги совсем другая цель — осмыслить точки эпохальных перемен в истории Церкви. Судя по всему, Леверинг, в отличие от меня, не видит различия между вероучительной традицией как таковой и «традиционалистской» приверженностью культурным и интеллектуальным привычкам, не имеющим ничего общего с (опять таки, крайне лапидарным) языком догмата.

Не стану отрицать: я убежден, что современное состояние традиции в любой момент истории не стоит принимать за ее единственную истинную форму. Критическое продумывание предания, пример которого дала в IV веке «никейская партия», должно включать постоянную переоценку того, как прошлое традиции может быть осмыслено в перспективе Царства, которое она возвещает; особенно если в настоящее времени она переживает кризис. Такое переосмысление в истории традиции присутствовало всегда. Мне очень хочется, чтобы Леверинг прочитал мою главу об исторических свидетельствах более вдумчиво и непредвзято, чем он это делал до сих пор.

В качестве самого вопиющего свидетельства моего «либерализма» Леверинг приводит пространную цитату, опять же безжалостно выдернутую из контекста всей книги:

«Если христианская традиция, действительно, живая, только как традиция, то есть то, что “передается”, проходит сквозь века, перепоручается, вверяется как запечатанный до времени дар, даяние, всегда обращенное к пока еще не открывшемуся будущему, она может являть сокрытое в ней таинственное присутствие. Этот дар должен оставаться запечатанным до самого конца… Как только движимая жизненной силой она начинает создавать новые живые формы, все старания искусственным образом сохранить прежнее, будут, в лучшем случае, попытками припудрить и приодеть покойника, чтобы придать ему вид живого. Истинная верность традиции в ее наиболее подлинном, предельном выражении требует готовности не только воспроизводить, повторять, следовать, но и отказаться… Даже самое благоговейное обращение к прошлому, к истокам традиции — это всегда критика, суд, который совсем не обязательно должно быть благосклонным, равно как и молчаливое согласие принять не только приговор будущего, даже если он будет столь же суровым по отношению к настоящему, но и окончательный приговор, в свете которого все, что вобрала в себя традиция, может быть понято как, в лучшем случае, сиюминутное, земное предвосхищение непостижимого и непреложного. Таким образом, традиция восходит на апокалиптической закваске; она побуждает верующих одновременно смотреть назад, в незабвенное прошлое, и вперед, в невообразимое будущее. Если это действительно так, по-настоящему нравственное, духовное отношение к традиции состоит не только в том, чтобы вцепиться в полученные дары, но и в том, чтобы расстаться даже в том, что когда-то казалось бесценным, в том, чтобы, говоря языком Экхарта “в кротости (Gelassenheit) отпустить”» .

Леверинг гневно парирует: «Сам Луази не сказал бы лучше». Ну да, возможно, не сказал бы. Ни он, ни Ратцингер, ни, по сути, даже Ньюмен.

Должен сказать, я ничего не имею против такого сравнения, поскольку Луази, что бы ни думали, был выдающимся историком, у него были благие намерения, но относились к нему отвратительно. В современной Римско-Католической Церкви его исторические идеи определенно не сочли бы непозволительно смелыми, но, конечно, tempora, mores (времена, нравы), и тому подобное.

Тем не менее, как мне кажется, Леверинг хотел меня своим замечанием уколоть, поэтому позвольте ответный выпад. Мое возражение таково: ни одного человека, искренне убежденного в том, что Царство, если оно придет, непременно будет превосходить все, что мы можем узнать о нем из обильных, но по неизбежности несовершенных текстов богословской традиции, приведенные выше рассуждения не заденут. Никто, хорошо знакомый с историей христианских догматов, не станет эти идеи оспаривать. Но, как я уже говорил, контекст — это «наше все». Леверинг категорически отказывается видеть, что соображения, какие я привожу в книге, касаются вовсе не вероучительных определений, которые, как я не устаю повторять, не более, чем предельно лаконичные правила, которые закрывают возможность одних путей богословской мысли, но открывают другие, нередко более широкие; скорее, они направлены против «традиционализма» как противоположности «традиции». Современные традиционалисты, которых я упоминаю в книге — это католики, сторонники латинской мессы, убежденные, что Папа — еретик потому, что отказывается вернуть в Литургию молитву к Архангелу Михаилу; некоторые православные, свято верующие в миф о непротиворечивости consensus patrum, или некоторые протестанты, крепко держащиеся за sola scriptura, который давно переросло большинство их сведущих в истории собратьев по вере. В исторических примерах я привожу взгляды традиционалистских богословов IV века, которые противопоставляли никейским установлениям тринитарный «субординационизм», во-первых, потому что именно он был для них раз и навсегда принятым православием, а во-вторых, они искренне и благочестиво полагали, что это единственный способ должным образом защитить церковное понимание истинной и абсолютной трансцедентности Бога Отца. Они, несомненно, считали это, унаследованное у более ранней традиции, убеждение сердцевиной не только своего христианства, но и христианского исповедания всех предшествующих поколений христиан, тогда как «никейская партия», чтобы обосновать «субстанциальные» отношения между Отцом и Сыном, вводила в обиход небывалое прежде, внебиблейское слово и, следовательно, понятие.

И все же со временем то, что когда-то многим казалось основным, стало восприниматься даже не как маргинальное, но, по сути, как ложное; оказалось, что божественную трансцедентность утверждают, причем гораздо радикальней, категории, описывающие единосущность лиц Троицы.

На этом фоне совсем странным кажется утверждение Леверинга о том, что, «в конечном счете Харт перефразирует всем известную мысль о том, что существует некая фундаментальная интуиция или неконцептуализируемый опыт, составляющий подлинную сущность всего того, к чему устремлены христиане — подлинный смысл (рискнем сказать) всего, что Церковь пытается выразить своими зыбкими словами. С этой точки зрения, христианство по существу своему — это невыразимый религиозный опыт», а «вера есть согласие позволить прошлому возродиться в настоящем чем-то большим, нежели то, что нам было известно доныне, а также равно как и согласие еще не открывшемуся будущему создавать настоящее». 

Это сущая (к тому же непростительно самонадеянная) чушь. В моей книге ни слова не сказано о том, что существует некий «неконцептуализируемый опыт, составляющий подлинную сущность всего». Я постоянно, почти навязчиво утверждаю, что единственная цель, к которой должно устремляться христианской мысли — это вполне конкретное эсхатологическое видение (о нем говорится, например, в 1 Кор. 15) о том, как во Христе все творение соединится с самим Богом, достигнет того непосредственного обожения, на которое не способен никакой «подчиненный» или «вторичный» бог. Нигде — совершенно нигде — я не утверждаю, что традиция развивается под действием некоей неконцептуализируемой, сугубо опытной интуиции. Я вообще не говорю об опытном измерении веры; меня интересует исключительно концептуальный горизонт порождение новых определений. Да, я называю Царство «непостижимым», но «непостижимый» и «неконцептуализируемый» — не синонимы.

И наконец вот что (подозреваю, что это был риторический coup de grâce):

«Тем не менее, обычно у богословов, отстаивающих эту позицию, есть собственный догмат, к которому они привязаны всем сердцем — для Харта это спасение всех людей, а также ангелов и демонов. В другом месте Харт прямо дает понять: каждый, кто не признает этот догмат, объективно говоря, поклоняется злому божеству, а Церковь, которая этот догмат отрицает, проповедует не Бога, а идола. Либеральные богословские системы так же, как и любое другое богословие, увязают в спорах об абсолютной богословский истине, но только на других основаниях».

Что ж, с этим я должен согласиться — не с клеймом «либеральный», не с рассуждением об «абсолютной догматической истине», но с намеренно пугающим утверждением о злом Боге. Речь в данном случае идет о другой книге; ее, как уже говорилось, чаще всего понимают неправильно, однако в данном случае Леверинг прав. Я убежден: если христианство лишить универсализма, оно превращается в религию злого Бога. Но это никоим образом не догматическое утверждение, скорее, предположение. В «Первом размышлении» той самой книги я обосновываю его посредством скрупулезной аргументации (отчасти основанной на своего рода теории игр), относящейся к тому, что в другом месте называю «этическим модальным коллапсом» на эсхатологическом горизонте различения между предшествующей и последующей волей Бога. Если Леверинг не согласен, он вправе возразить; я столь резко формулирую свою позицию еще и для того, чтобы спровоцировать обсуждение темы, которая чаще всего трактуется неадекватно.

Впрочем, это неважно. В конце концов, то, о чем я говорю, — не более, чем бездарная диатриба: Леверинг даже не дал себе труда проследить за ходом моих рассуждений, но зашелся праведным гневом, как только представил, какими они должны быть. Это не серьезная научная работа, не ответственные, осмысленные возражения, а по уровню диалектической логики они мало чем отличаются от детских. Разумеется, я понимаю, почему он решил притянуть мою позицию к важным для него внутрикатолическим спорам. В Tradition and Apocalypse, я критикую идеи Ньюмена о развитии вероучения, тогда как в течение последнего столетия ссылки на «ньюменовские аргументы» стали излюбленным оружием, которое католические апологеты направляют на каждого скептика, осмеливающегося задавать вопросы об их традиции. Но на самом деле (даже если Леверинг этого не замечает), я за многое хвалю Ньюмена, а критикую, не за попытки защитить то, что он считает подлинным догматическим развитием, но только за избыточную модерность его предположений. Его аргументация попросту не работает по причинам, настолько очевидным, что ради их того, чтобы их показать, вряд ли понадобилась бы моя книга. Я не возражаю против того, чтобы Леверинг критиковал мои интерпретации, но я категорически против ложных трактовок. Мне не нравится, когда мои аргументы, которые, как мне хотелось бы думать, достаточно точны и аккуратно выверены, шаржируют и перевирают только потому, что Леверингу удобнее смотреть на них сквозь монохромные линзы жесткого и примитивного противопоставления узкого понятой верности католической традиции и того, что Леверинг называет «либерализмом».

Даже в католических кругах, да что там, даже в «консервативных» католических кругах существует гораздо больше этих двух, диаметрально противоположных точек зрения. Если Леверинг предпочитает рисовать свою картину мелками, почему бы ему не выбрать разные цвета, а не только черный и белый?

Честно говоря, представление о доктрине, которую, как полагает Леверинг, он должен защитить от либерализма, в конце концов оказывается смесью из вымыслов, порожденных добровольным невежеством и воинственной приверженности к объективно искаженным идеям. Но надобности в защите, которую он предлагает, нет. Вполне возможно защитить дорогие Леверингу представления — даже те, которые я считаю от начала и до конца ошибочными куда более сильными аргументами, чем те, которые предлагает Ньюмен в своей, замечу, наименее продуманной работа. Из переписки с Леверингом после публикации фрагмента из его книги я понял, что он бьется над вопросом о том, обладает ли догмат тем, что он расплывчато описывает как «истинное содержание». Но кто станет это отрицать? Безусловно, догмат может содержать часть истины, но никоим образом не всю истину. Типичное догматическое определение — это вполне прозрачная, но предельно сжатая формулировка тех или иных правил богословской грамматики; она намеренно устроена так, чтобы побуждать к дальнейшему, более глубокому осмыслению того, что в данный момент кажется очевидным. Но это мое утверждение не тождественно тому, что догматической истины не существует вообще. Пора, наконец, распрощаться банальным противопоставлением фидеистского догматизма и поверхностного эмотивизма. Оба хуже.

Сомневаюсь, что Леверинга сказанное мною выше убедит. Однако, честно говоря, возможно, его утешит, что аргументы, которые я привожу в моей книге — не те, которые он мне приписывает, а те, что запечатлены на бумаге, — верны, все они — не более, чем попытка осмыслить историю вероучения, опираясь на документы (как я подробно пытаюсь показать в главе о Никейском соборе). Если я неправ, все основания, на которых держится вера Леверинга рассыпаются в прах потому, что я пишу о реальной, а не воображаемой или желательной истории догматов.

При всех возражениях, я не кривлю душой если скажу: Леверинг куда более прав, чем сам это осознает. Не стану лукавить: мои представления о догматах гораздо — нет, не либеральней, это пустое слово — радикальней, чем думает Леверинг. Я искренне разделяю некоторое его мысли о вероучении, Церкви и даже о христианстве. Однако он сейчас сам не видит, каковы они, и поэтому не в состоянии за них отвечать и, тем более, поставить их под вопрос. Возможно, когда-нибудь, в иных обстоятельствах, вне контекста внутри католических споров, которые заставляют его обороняться, а меня — зевать от скуки, мы сможем подобающим образом об этом поспорить. Или не сможем. Кто знает, вдруг такая возможность нам уже не предоставится, тем более, что честно говоря, меня мало интересует вопросы, которые заботят его. Сейчас я хочу только одного: чтобы меня не втискивали в противостояние двумя позициями, которые, с моей точки зрения, в равной степени абсурдны.

Перевод с английского Светланы Панич

Print Friendly, PDF & Email

Если вы читаете этот текст, значит, вы дочитали статью до конца. Мы надеемся, что она оказалась для вас полезной (иначе зачем дочитывать её до конца?). И теперь у нас есть скромная просьба. Подготовка и публикация этой статьи стали возможны благодаря поддержке наших читателей. Даже небольшое пожертвование помогает нашей редакции создавать новый контент. Поверьте, ваша поддержка для нас очень важна. Если вы цените нашу работу, подумайте о том, чтобы сделать пожертвование — каждый вклад имеет значение. Спасибо вам!

Проект Public Orthodoxy возник из стремления создать медийную площадку для обсуждения широкого круга проблем, связанных с Православным христианством, и для свободного выражения различных точек зрения. Позиция автора, выраженная в данной статье, может не совпадать с точкой зрения редакции или Центра православных исследований Фордэмского университета.

Об авторе

Статья заставила задуматься?

Спасибо, что нашли время прочитать этот текст! Если вы чувствуете, что готовы присоединиться к дискуссии на площадке Public Orthodoxy, мы готовы опубликовать ваш текст. Мы тщательно оцениваем присылаемые тексты на соответствие нашему основному кредо: Соединяя церковное, научное и политическое. Нажмите на кнопку ниже, чтобы ознакомиться с другими требованиями к статьям.

На страницу для внешних авторов

Оцените эту публикацию

Это эссе показалось вам интересным?

Нажмите на звезду, чтобы оценить его!

Средняя оценка 0 / 5. Количество оценок: 0

Поставьте первую оценку этому эссе.

Поделитесь этой публикацией

Дисклеймер

Проект Public Orthodoxy возник из стремления создать медийную площадку для обсуждения широкого круга проблем, связанных с Православным христианством, и для свободного выражения различных точек зрения. Позиция автора, выраженная в данной статье, может не совпадать с точкой зрения редакции или Центра православных исследований Фордэмского университета.